Его сейчас почти невозможно застать в Киеве. Для Григория Бакланова нынешний период можно назвать довольно успешным. Гастроли с львовским театром имени Заньковецкой, где Григорий играет несколько главных ролей в театральных бестселлерах «Я вижу, вас интересует тьма» и «Город». Кроме того, сейчас соцсети обсуждают новый сериал «Такси для опера», который несколько киноплатформ назвали лидером по просмотрам в Украине. Но главный проект года, безусловно, роль гения Александра Довженко в фильме «Довженко. Первый взгляд». Он говорит, что эта работа стала серьёзным актёрским вызовом. Чтобы приблизиться к образу режиссёра, Григорий Бакланов изучал его биографию, искал людей, которые знали и самостоятельно исследовали Довженко, и пытался отделить живого человека от многочисленных мифов вокруг его фигуры.
Жизнь Григория, конечно, не исчерпывается профессией. Ему только что исполнилось 32, и Viva! поговорила с ним об ответственности за семью, любви, деле, которое стало образом жизни, и будущем, в котором он хочет оставаться творческим человеком и оставить после себя «что-то хорошее». Вот что из этого получилось.
Что для тебя лично значило сыграть в ленте о Довженко — режиссёре, чья фигура окружена мифами и запрещёнными фильмами?
Для меня это, конечно, прежде всего был вызов. Это реальный человек, который пережил события, каких никому не пожелаешь. Это действительно гений. Это признаёт весь мир: он входит в топ-10 режиссёров мира. И этим эта работа уникальна. Потому что в ней сочетание: жизнь в ту эпоху, когда диктатура начала закручивать гайки, и молодое, горячее желание режиссёра делать то, что меняет мир. Он старался действовать так, как требовало его творчество. Совместить всё это в одной работе было сложно и вместе с тем интересно.
Довженко сегодня противоречивая фигура для нас, но для мира он украинский режиссёр, который изменил рамки и повлиял на всё сегодняшнее кино. Фильм «Довженко. Первый взгляд» как раз показывает тот период, когда легенда Довженко только начиналась. Речь идёт о событиях, которые задали тон его будущим работам.
Я хотел работать не с мифом, а с живой личностью. А, собственно, все великие художники очень противоречивые личности. Или мы просто мало о них знаем.
Каким был самый тяжёлый момент в подготовке к роли?
Самым тяжёлым был сам процесс реализации роли. С начала исследования, когда за месяц-полтора нужно было разыскивать факты: кроме официальных источников, искать людей, которые что-то знали и самостоятельно исследовали Довженко. Дневники, воспоминания, статьи.
И с этим багажом я нырнул в съёмки. Они начались сразу с самой тяжёлой сцены — расстрела. Мы снимали её в первую же ночь. А дальше — каждый день новые вызовы. Ну и банальное: нужно было делать поправку на войну, потому что мы не раз и не два останавливали съёмки из-за обстрелов. А бывали случаи, когда нарушали график съёмок и из-за творческих вопросов…
Открыл ли ты для себя что-то новое о Довженко, чего не знал раньше?
Новое я открывал в нём во всём. Довженко я знал исключительно как режиссёра, который снял несколько фильмов и написал несколько киноповестей. Которые, честно признаться, я к началу работы далеко не все читал. Поэтому исследование его материалов стало для меня открытием.
Хотя больше всего удивления и открытий мне, конечно, принесло исследование его нетворческой жизни. Описания людей, которые с ним работали, которые у него учились, ещё начиная со времени, когда он преподавал в обычной школе, — абсолютно противоположны тому, что о нём можно услышать сейчас. Мы будто привыкли к идеальным историческим персонам. А они все в то время — живые, молодые люди, с ошибками, грехами и достижениями. И это делает их интереснее.
Потом, пройдя определённый этап таких открытий, ты начинаешь подробнее изучать его творческий подход. Как он создавал фильмы, как в его текстах описан процесс рождения образов. Как от замысла шёл к реализации, меняя массу вещей на ходу.
Это как раз очень хорошо объясняет, почему он почти сразу перешёл к тому, чтобы экранизировать свои истории, а не использовать чужие сценарии. Потому что видишь, насколько это творчески сильный человек, который требует своего видения от самого начала до последнего кадра.
Была ли сцена, которая изменила твоё собственное отношение к истории украинского кино?
Это не сцена, а скорее факт из сценария, которого я не знал. То, что Одесская киностудия в тот момент — ровно 100 лет назад — была одной из самых сильных технически киностудий в восточной части Европы вообще.
Когда это был СССР, почти половину его кинопроката создавала Одесская студия, которую развивало ВУФКУ [Всеукраинское фотокиноуправление — организация, управлявшая кинематографом в Украине в начале ХХ века]. Киевскую киностудию начали строить благодаря доходам Одесской.
То, что Юрий Яновский, который тогда стал главным художественным редактором, стягивал туда сильнейших украинских художников, чтобы действительно создавать что-то уникальное, делать именно украинскую культуру, — это впечатляет.
И когда в фильме звучит фраза «Голливуд на Чёрном море», это не попытка имитировать его и не красивый лозунг. Это абсолютно реальное видение создать конкурентоспособное производство. Техническая часть была отличной, творческие единицы — абсолютно прекрасными. Но, к сожалению, как только это стало заметным, это быстро начали «тушить».
Что бы ты сказал Довженко, если бы мог задать ему один вопрос?
Я бы не задавал ему вопросов. Мне было бы интересно наблюдать за его работой. Важнее всего в таких мастерах то, как они воспринимают мир и ведут себя в профессиональном процессе. Мало информации ты можешь получить из слов, а больше именно видя, как он творит и реагирует на всё, что происходит с ним во время съёмок, написания сценария.
Он немного описывал это в своей автобиографии, в других воспоминаниях. Это многому тебя учит: видению кадра, монтажу, тому, как это влияет на зрителя, как оставить пространство для восприятия.
Этим он и поражает весь мир до сих пор. Потому что режиссёров, которые не видят границ, критически мало в мировом кино. И у многих можно увидеть влияние нашего Довженко.
Этим творческим подходам хочется учиться. Но не разговорами, а практикой.
Тебе недавно исполнилось 32. Что изменилось в твоём отношении к жизни за последний год?
Ответственность. Я считаю, что в 32 года наконец наступает момент — и это не признак возраста или внешних факторов, а определённый этап, который, надеюсь, у каждого случается, — когда осознаёшь, что хочешь иметь ответственность за семью, готов к созданию и реализации этих потребностей.
Летом 2025 года ты впервые публично показал, что влюбился. Что заставило тебя открыться?
Ничего особенного. Меня спросили — и я ответил честно. Для этого не нужно никаких особых предпосылок.
Готов ли ты рассказать, кто эта девушка?
Не думаю, что стоит это делать. И не скажу ничего больше, чем уже сказал в собственных соцсетях. Если жизнь меня чему-то и научила, то вот этому правилу: личная жизнь потому и называется личной, что отличается от профессиональной или публичной. Именно поэтому её стоит оберегать. Это я и делаю.
Чем ты живёшь, когда нет съёмок и спектаклей? Есть что-то, о чём зрители точно не догадываются?
Есть [смеётся]. И об этом точно мало кто догадывается. Я, наверное, не живу вне этого.
Я не могу сказать, что я заложник профессии. Но у меня есть работа, которая мне нравится, которой стараюсь заниматься с радостью и в которой хочу развиваться. Это три основные составляющие, которые позволяют постоянно заниматься «одним» делом. Потому что здесь нет однообразия — это ежедневное познание чего-то нового, открытие себя, людей, с которыми ты работаешь, с которыми живёшь, и приобретение навыков. От экстремального вождения до танцев или работы с голосом и камерой. Поэтому вся эта работа — это и есть своего рода хобби одновременно, которое задаёт тебе интерес жить. И стремление развиваться и расти.
Конечно, я живу, конечно, я должен иметь время на себя. Но в конечном счёте всю жизнь, которую ты проживаешь, так или иначе ты применяешь здесь, в кадре и на сцене. Не могу вспомнить, кто это сказал: «Ты не можешь с определённого дня начать быть актёром — ты был актёром с момента, как начал что-то помнить». Потому что весь свой опыт мы используем для этой работы, каким бы он ни был. Что бы ты ни прожил до того, как пришёл в профессию.
Есть ли у тебя хобби или привычка, о которой ты никому раньше не рассказывал?
Когда стресс достигает какого-то предела, нужно обязательно всё сбросить. Я не имею в виду стать безответственным и отвернуться от всех. Важно — и это помогает — перестать держать ситуацию под контролем и думать головой. На какой-то период стать интуитивным и позволить жизни тебя нести. Ветер всё равно куда-то всегда будет направлен.
Такие ситуации случаются, когда перегружаешься и должен понять, что сейчас нужно принять решение, которое ты только почувствуешь, а не которое по твоим логическим расчётам должно быть правильным. Обычно такие ситуации были у меня судьбоносными.
Как выглядит твой идеальный выходной?
Вино с любимой, какое-нибудь море: большая вода всегда даёт силы. Или, иногда, побыть в одиночестве. Разгрузиться и хотя бы полдня пролежать так, чтобы тебя достало безделье и ты нашёл в себе желание, а не потребность действовать и что-то осуществлять.
Что сейчас приносит тебе наибольшее удовольствие — что-то, не связанное с профессией?
Семья. Без объяснений.
Каким ты хочешь быть в 40? Думаешь ли ты об этом вообще?
Думаю. Поскольку у меня есть семья, ты хочешь отвечать за них и хочешь лучшего: чтобы твои близкие были в безопасности, чтобы можно было спокойно знать, что у них есть что поесть, что надеть и как проводить свободное время, пока ты работаешь. А ты работаешь на лучшей в мире работе, которая приносит удовольствие и делает мир лучше.
Я не сужаю себя только до актёрства. Важно оставаться в творческой профессии, потому что она меня выбрала, и мне интересно в ней развиваться. А дальше — будет видно.
Я бы хотел оставить после себя что-то хорошее. И, думая об этом, живу сейчас.
